Вдруг, уже на исходе этого года, ощутил его своеобразно юбилейным – кривоватая цифра 15 бумерангом возвращает в 98-й год, в котором случилось немало важного, и – так сказать – незаживающего.
На тот момент событием года я считал публикацию в «Волге» моей прозаической вещи (до сих пор затрудняюсь с определением жанра – разве что повесть, а тогда я вычурно обозначился «клип-эссе»). «Как наши братья».
Впрочем, сейчас ясно, что тогда и впрямь началась моя вялая и штрихпунктирная литературная биография.
Казалось – выстрелит. Не могут не заметить. У повести была, страшно сказать, собственная феноменология, – провинциально-криминальный хиппизм, эдакое урловое рокерство. Аналогов которому в руслите, насколько могу судить, не было. В музыке – да, очень близко располагался концептуальный альбом летовского «Коммунизма» Let it be.
В кино что-то такое просекли лишь в нулевые – сукачёво-охлобыстинский «Дом Солнца», «Исчезнувшая империя» Карена Шахназарова, фильм «Я» Игоря Волошина. Первый можно отбросить как павлинью песнь московских мажоров. Милую, впрочем, как акустика с флейтой. Или девичий взор в зеленых линзах.
Шахназаров – тот рок-н-ролльней, забористей, там реальность точней и шершавей, но вот пресловутый москвоцентризм… Впрочем, этот небольшевизм режиссеру в вину никак не поставишь.
Про очень яркий и трогательный фильм «Я» можно сказать примерно также, как в тогдашней рецензии на моих «Братьев»: талантливого автора понесло в какой-то дурацкий сюр и пр. Ну да, был такой грех. А вот наркоты, в отличие от Игоря Волошина, у меня не было…
Хотя тут вопрос социальной инерции. И терминологии. Наш тогдашний портвейн, я сейчас в этом уверен, был не алкогольным, а субкультурным явлением, из семейства легких наркотиков. По ощущению светлого кайфа, позволяющего длительное время парИть над землей и не опускаться. Пья, поя и левитируя. Любя и хулиганя. Лигалайз, которого мы не ценили.
…Никуда, нигде и ни хера «Братья», конечно, не выстрелили. Был обзорный очерк в «Независимой газете» Марии Ремизовой. Обо мне там было больше всех, и – как сегодня понимаю – вполне справедливо. Упоминание в «Новом мире» – в обзоре литературной периодики Андрея В. Василевского. Мне объясняли старшие товарищи, как это круто…
Ладно. Ссылку на «Как наши братья» здесь не дам, кто заинтересуется – легко найдет (она есть и в книжке «Алюминиевый Голливуд», которая многим почему-то нравится). Разумеется, искать никто не будет – и правильно: ценность фактуры относительна, а извлекать ее из-под пестрых и мусорных, как опавшие листья, словесных слоев – занятие ненужное и несвоевременное. Лучше Сашу Соколова – вдохновителя сих листопадов – перечитать.
Ладно, давайте юбилейные маргиналии тогда.
Вспомнил, что в этой среде – приблатненного юношества города К. (ну да, патлатый человек с рок-н-роллом в башке и ножом в руке, а не каким-нибудь ксивником – вполне заурядное явление; Валера Котельников, трудный подросток, говорил: «Лёха, запиши мне “Лед Зиппёрпл”»; сейчас я почти уверен, что есть такая если не группа, то музыка). Так вот, там не говорили «джинсы». Говорил: «штаны». Еще была малопопулярная компиляция: «джины».
За «штаны» убивали. Некий племянник, приехавший с Севера (а может, ниоткуда не приехавший, а просто живший фарцовкой) оставил у бабки из нашего подъезда пакет с несколькими парами фирменных джинсов. Если кто-то думает, что других не бывает, разочарую: это был год 82-83-й, а тогда было всё…
Да, как я забыл – фигурировали еще и «дубленки» там, у бабки. Концентрация дефицита кажется неправдоподобной, но это так. Внучку звали Надей, а подружку ее – Мариной. Тоже из нашего подъезда. (Сейчас, задним числом, поражаюсь – сколько там, 4-хэтажка, хрущевка, – всего и всех помещалась). Учились барышни в 8-м классе, значит, лет им было по 15-16.
Возраст еще не дубленочный, но вполне джинсовый.
Про вещи они откуда-то узнали и нет, чтобы как все нормальные люди, просто украсть, устроили в квартире гоп-стоп со смертельным (бабкиным) исходом. Подробности скудно помню: убивали старуху молотком, и проявила она завидную волю к жизни.
Надежде «дали» 8 лет, Марине – 6. Жалели ее почему-то больше.
Вернулась она довольно скоро, но в другую уже эпоху, часто сидела на лавочке, прямо под нашими окнами, грызла семечки, беседовала со старухами и меняла сожителей. Я разглядывал ее с любопытством, но, в общем, ничего выдающегося: сочетание хитрости и глупости на миловидной физиономии, крупный и вислый бюст…
Мамаша ее, тёть Валя, была даже интереснее. С вечным и резким запахом одеколона изнутри, воздушным змеем он тянулся по всему подъезду, в очках с коричневой оправой и рачьими диоптриями. Бабка, теперь уже моя, звала ее не слепой, а глухой, «Валька глухая». Возможно, за манеру разговаривать, все время крича.
Если молодежь говорила «штаны», то взрослые чопорно выражались «брюки».
Было даже выражение «женщина в брюках». Он обозначал вовсе не модниц, но дам, которые предпочитали мужские модели – стрелка, клёш…
Одна такая, «Оля», крепко держала шишку у нас на Втором участке, где мы жили, когда я был дошкольником. «Оля» меня завораживала.
Как-то она преследовала одного пьяного мужика. Причина была уважительная и трогательная: «Оля» насыпала крошево голубям (на канализационный люк с надписью «Сталинград»), мужик же из алкогольного дурного озорства разогнал птиц камнем… И еще раз.
«Оля» просто пошла на него, мужик побежал, заплетаясь руками, ногами, бормоча головой «Оля, оля, оля»… Она шаг не прибавляла, но расстояние между ними сокращалось неумолимо.
«Оля» говорила мужику страшные, какие-то женские заклинания:
– Сука, епливая, блять!
Клеш на брюках ее колыхался агрессивно и победительно.
Подпишись на наш Telegram-канал. В нем мы публикуем главное из жизни Саратова и области с комментариями
Теги:
