Константин Лопушанский снимает кино довольно давно – первая его картина, короткометражка «Слёзы в ветреную погоду», вышла в 1978 году. Однако, словно повинуясь сталинскому тезису «в год мы должны снимать 12 фильмов, но каждый из них должен стать шедевром», новинки от кинематографиста появляются на мировых экранах не так часто. За 35 лет Лопушанский сделал восемь картин – чуть больше, чем раз в пятилетку. Предшествующий картине «Роль» фильм «Гадкие лебеди», по мотивам одноимённого произведения братьев Стругацких, был создан в 2006 году. В 2001-м на экраны вышел его «невротический» эпос «Конец века» – о постперестроечном конфликте поколений. В 1994-м режиссёр отметился евангелистско-гротесковой «Русской симфонией», как бы завершающей постапокалиптический цикл, в который вошли «Посетитель музея» (1989) и «Письма мёртвого человека» (1986). Две последних картины, как и остальные, снятые не без оглядки на Тарковского (Лопушанского принято записывать в его эпигоны), хорошо укладывались в исторический контекст распада Советского Союза, совпавшего с последствиями чернобыльской трагедии и началом «ядерной зимы» 1990-х.
Если «делить» творческий путь Константина Лопушанского на тематические эпизоды, «Роль» – это условное продолжение начатого «Концом века» эмигрантского периода (с той лишь оговоркой, что в «Гадких лебедях» «миграционные процессы» выведены в плоскость «потустороннего», бегства в параллельное измерение). «Конец века» развивает тему переезда из России постсоветской (одна из героинь – русская журналистка, живущая в Германии и пишущая «всякую гадость» про Родину), за что Лопушанского едва ли не зачислили в разряд симпатизирующих «красным». «Роль» – абсолютно противоположное кино. Реакционное, как сказали бы в советские годы и были бы правы. Ведь сюжет и картина мира даются от имени белоэмигрантского актёра Николая Евлахова. Оказавшись в 1919 году в поезде с юнкерами, он попадает под раздачу красных, которые его чуть ли не пускают в расход, но большевистский командир Плотников «спасает», как две капли воды, похожего на него актёра от расстрела.
В 1923 году, в Финляндии, Евлахов узнаёт, что его двойник умер, и решает вернуться на родину, чтобы сыграть свою главную роль, став режиссёром собственной жизни и её величества реальности. Тут впору сказать банальность вроде «вся наша жизнь театр» (особенно учитывая исторический контекст картины: в ушедший Серебряный век высшая форма актёрского мастерства – умение сыграть роль в реальной жизни и с реальными людьми). Но в данном случае это было бы пошлым моралите, более подходящим для какого-нибудь блокбастера. Таковым «Роль», естественно, не является: это спорный, но интеллектуальный продукт.
«Тарковский всегда говорил, что не надо думать о зрителе. Лишь о том, чтобы быть искренним. Будучи искренним, ты снимешь то, что должно. А о зрителе думай, не думай, ничего не изменится», – считает Лопушанский. Правда, в отличие от своего учителя, он не затягивает планы и не вплетает в магическую паутину повествования непрекращающуюся цепочку ассоциаций, а создаёт мрачную картину Советской России – совсем не такую, как её воспринимали миллионы раскрепощённых Октябрём 1917-го строителей «нового мира». Тут параллель не только и не столько с Тарковским, сколько с Булгаковым и экранизациями его произведений («Собачье сердце» Владимира Бортко, «Морфий» Алексея Балабанова).
Эксперимент Евлахова с перевоплощением в Плотникова – это, по сути, эсхатологическая игра, какую долгие годы в разных формах воспевали генераторы белогвардейского фольклора – от богемных застолий с «Поручиком Голицыным» до слезливой мечты в эмигрантской прессе о возвращении в потерянную Россию. Не стоит думать, что Лопушанский выстроил эту игру лапидарно. Главный герой становится своим визави отнюдь не для того, чтобы нанести удар по молодой республике советов, а, скорее, используя актёрский инструментарий, – для неизбежного растворения в воздухе родины. Это философский корабль наоборот – «человек из прошлого» Евлахов на языке декаданса (роялизм, символизм, подспудное увлечение кокаином) интерпретирует успехи и неудачи футуризма, но видит их со своей, что называется, эмигрантской колокольни.
«Наш герой стремится познать тайну русской революции, познать судьбу страны через погружение в личность другого. Он же не писатель или журналист, которые могут все свои размышления и сомнения изложить в тексте. Актер может только всё сыграть. А вернее сказать, прожить. И потому каждый человек, с которым он встречается, становится его партнером. Он выстраивает собственные мизансцены, пробует разные нюансы в общении. И ведь все, сами того не зная, поддаются его режиссуре. Так актер постепенно идет по пути, открывающему тайны чужой души. И свою роль он играет до конца, прекрасно понимая, что у этой роли может быть только один финал – трагический», – объясняет Лопушанский.
Откровенно лобовых антисоветских выпадов в картине не так много (да и сам автор фильма, очевидно, преследовал другую цель – показать радикальную смену исторических эпох на примере отдельного человека). Разве что это попытки изобразить бывшего красноармейца и сподвижника Плотникова – Спирю – дослужившимся до высокой хозяйственной должности, отдельной квартиры в Петрограде и недостачи, ставшей причиной самоубийства. Плюс – общая атмосфера нэповской разрухи (усиленная монологом проститутки), созданная соответствующими кинематографическими приёмами. Но только плохо знающий историю может думать, что пресловутая «разруха в головах» – следствие большевистского переворота, а не более глубоких, нежели один революционный порыв Октября, явлений. Впрочем, до среднестатистического невежды картина Лопушанского вряд ли дойдёт, а если и дойдёт – едва ли будет понята как надо. К тому же, «как надо» – это не о картинах Лопушанского: в хорошем смысле маргинальных, дискуссионных и провоцирующих мозговую деятельность.
Подпишись на наш Telegram-канал. В нем мы публикуем главное из жизни Саратова и области с комментариями
Теги:
