В россыпи «жемчужин» саратовской словесности, за которыми ныряют на архивное дно многие наши отважные краеведы, странным образом отсутствует одно интересное имя – историка, литератора, общественного деятеля революционного и межвоенного Саратова – Леонида Александровича Словохотова. Этот человек не был протагонистом эпохи, но внёс некоторый, пусть и небольшой, вклад в сохранение для нас – благодарных потомков – наследия классической литературы.
1920-е годы для русской классики были интересным и опасным временем, когда со многих трибун раздавалось «долой!» и очень остро встал вопрос: учит ли пролетариат чему-то классическая литература? Одно дело, если сбрасывать старых писателей с парохода современности призывали в своем творческом манифесте футуристы. Их можно любить или ненавидеть, читать или игнорировать – вопрос личных вкусов и пристрастий. Включать или не включать классику в постреволюционную школьную программу – проблема совершенно иного уровня. Уроки литературы в школе должны были ковать дух и характер новой смены борцов за счастье человечества, а потому каждое слово, сказанное учителем, следовало подогнать под высокие стандарты.
В 1925 году на основе рекомендаций научно-педагогической секции Государственного ученого совета (ГУС) при участии Н.К. Крупской были подготовлены так называемые «комплексные» программы, в которых литература вообще переставала быть самостоятельным предметом. Литературные произведения предлагалось рассматривать только как иллюстрацию к обществоведческим темам «Капитализм и рабочий класс», «Деревня», «Город» и т.п. Вместо русской классики в программу преподавания внесли А. Барбюса, Э. Золя, А. Франса.
Так нужен ли пролетариату, занятому строительством нового мира, Пушкин? Если да, то в каком объёме? Ответы на эти вопросы не были очевидными, и только стараниями отдельных ярких фигур, выступавших в защиту русской классики, пушкинские «Маленькие трагедии» не остались навечно под обломками «старого мира», подобно утраченным пьесам Эсхила. Среди «адвокатов» дореволюционной литературы можно вспомнить, разумеется, А.В. Луначарского, но о нём «ОМ» уже писал. Пришёл черёд рассказать и о фигуре менее заметной.
Л.А. Словохотов родился 10(23) марта 1881 года в семье протоиерея Оренбургской епархии Словохотова Александра Петровича. В семье было ещё двое детей – старшая сестра Зинаида и младший брат Николай, публиковавший стихи под псевдонимом Никола Растяшный. Леонид Александрович – выпускник Демидовского лицея, кандидат юридических наук. Живя в Оренбурге, он занимает должность товарища прокурора окружного суда и получает чин коллежского асессора. Пожалован личным дворянством, активно участвует в церковной жизни и состоит в партии кадетов. Однако по невыясненной причине в 1916 году переезжает с семьёй в Саратов, где регистрируется по адресу: Армянская улица, дом 20, квартира 1 (дом не сохранился). В Саратове он активно занимается преподавательской деятельностью в университете и предпринимает неудачную попытку открыть новую кафедру «риторики», или «теории ораторского искусства». Интересен тот пыл, с которым педагог убеждает начальство в нужности новой кафедры: «Оратор – самая сильная и влиятельная личность в обществе. Язык оратора – …стихия, способная “из камня исторгать слёзы” и творить чудеса миллиардами искр вечного духа…».
Любопытно и то, что в 1919 году Словохотов в лучших традициях саратовской вузовской интеллигенции еще пытается остаться вне ангажированности: «Как симфония Бетховена, наука о красноречии аполитична. Как нет “правой ботаники и левой химии”, так нет и партийной теории искусства речи». Развить «внепартийную» теорию риторики ему не дали.
В наиболее значимом из всех саратовских трудов «О классиках русской литературы» Словохотов стремится показать наличие в дореволюционной художественной словесности «ценных материалов по рабочему вопросу», всемерно приближая к пролетариату творчество Н.В. Гоголя, Н.А. Некрасова, Ф.М. Достоевского. Каждому классику автор отводит определенную роль в «обработке» читательского сознания: «…Гоголь лучше всех вскрыл самоуправство и самодержавие дворян. Некрасов каждым стихотворением дал обвинение нерушимой стене крепостничества. Достоевский принял на себя защиту униженных и оскорблённых».
Нужно понимать, что в то время защищать Гоголя и Достоевского можно было только одним путём – доказывая их практическую полезность атакующему классу, что Словохотов и делал.
Одна книга, изданная в Саратове, не смогла бы определить вектор государственной политики. К счастью, людей, понимавших значение классики, было много. Каждый из них вёл борьбу в меру своих возможностей. В конце 1920-х годов Словохотов становится лектором, выступает в воинских частях, на предприятиях, в колхозах и кинотеатрах. Принимает участие в так называемых литературных «судах», дающих ту или иную оценку герою литературного произведения. Известно, что в одном из «судов» Словохотов выступил в защиту Раскольникова. Смысл подобных мероприятий заключался в привлечении внимания общественности к художественному слову. Народ хочет не только хлеба, но и зрелищ. Именно с помощью зрелищности, спецэффектов в виде имитации судебного процесса можно было убедить неискушенного зрителя в том, что ему стоит прочесть ту или иную книгу.
Заслуги перед старой властью, неспешность в признании нового правительства, а также неосторожные знакомства и высказывания стоили Л.А. Словохотову сначала карьеры, а затем свободы. В 1930-х годах он дважды арестовывается по пунктам 10 и 11 статьи 58 (антисоветская пропаганда и агитация).
В какой-то степени будет верным сказать, что увлечение художественным словом и риторикой навредило саратовскому литератору. Во-первых, его книгу, которую мы выше цитировали, обсуждали с ним сотрудники НКВД. Тут вполне работает принцип «Sola scriptura» – нет текста, не о чем и говорить с НКВД. Во-вторых, вступительная речь Словохотова к кинокартине «Киров», содержавшая тезис об исключительной одарённости Кирова как оратора, стала причиной второго и последнего ареста нашего героя. «Рыдали гудки. И клялись соратники Кирова не слагать оружия до тех пор, пока во всем мире не победит то дело, которым жил, за которое боролся и убит Киров»,– с пафосом выступал Словохотов перед аудиторией кинотеатра города Энгельса. Надо полагать, что в вину ему вменили недостаточное освещение достоинств сталинского красноречия. Хотя обвинить могли в чём угодно.
Справедливости ради заметим, что в прославлении русской литературы ХIХ века никакого подвига, разумеется, нет. Если прославлять её, сидя на диване в гостиной. Тонкое очарование донкихотства нашего героя заключено в том, что он продолжает заниматься литературой уже после отбывания наказания в Сиблаге, отдав художественному слову предпочтение перед многими другими видами деятельности.
«Многие сидели. И многие писали о литературе»,– скажет скептически настроенный читатель и назовёт нам И.М. Машбиц-Верова или Ю.Г. Оксмана. Всё верно, только Оксману в последней энциклопедии родного края посвящено несколько абзацев, а про рассматриваемого нами литератора нет ни слова.
Последнее упоминание имени Л.А. Словохотова датируется 1944 годом.
Приятно осознавать, что в дело сохранения русской классической литературы внёс, пусть и небольшой, вклад саратовец. А также нам приятно, что заучивали наизусть в школе Пушкина, а не Франса. Хоть и не первоочередной важности дело, а всё-таки своя рубашка ближе к телу.
Авторы: Анна Хрусталёва, доцент СГТУ, Андрей Словохотов, краевед
Подпишись на наш Telegram-канал. В нем мы публикуем главное из жизни Саратова и области с комментариями
 |
Теги:
